Make your own free website on Tripod.com

ХИМЕРЫ ПЫН ХАЙ-ЦЮ

Лайчжоуский студент Пын Хао-гу сидел в своем отдельном доме и работал над книгами. До родины было очень далеко, наступила уже, как говорится, «средняя осень», а вернуться к родным все не удавалось и ему без друзей и без компании было скучно, тоскливо. Здесь в деревне, думалось ему, не с кем поговорить. Есть, правда, некий Цю, известный в этих местах литератор, но в нем было что-то непонятно отвратительное, и Пын обращался с ним небрежно.

Луна уже взошла, и Пыну стало еще скучнее. Делать нечего - пришлось, как говорится, «заломить планку» и пригласить к себе Цю.

Когда Цю пришел, сели пить. Пока пили, кто-то постучал в ворота. Мальчик, прислуживавший в кабинете Пына, вышел к дверям. Оказалось, какой-то молодой ученый желает видеть хозяина. Пын вышел из-за стола и чинно попросил гостя войти. Обменялись приветствиями, сели в кружок. Пын спросил, где гость живет и из какого он рода.

- Я из Гуанлина, - сказал гость. - Фамилия у нас с вами, сударь, одинаковая, а звать меня Хай-цю. Эта прекрасная ночь застала меня в гостинице, и мне стало как-то особенно тяжело. До меня дошли слухи о вашей высокой и тонкой образованности, и вот я являюсь к вам без всякого третьего лица!..

Пын оглядывал говорившего. Холщовое платье на нем было чисто и опрятно. Говорил он и улыбался с непринужденной, живой текучестью. Пыну он очень полюбился.

- Вы, значит, - сказал он радостно, - мой сородич...

Вечер этот, что за вечер?
Гостя милого встречаю

Пын велел подать вина, угощая гостя, как давнишнего приятеля. Он заметил по настроению гостя, что тот как будто сильно третирует Цю. И в самом деле, когда Цю с почтением пытался вступить с ним в беседу, гость отвечал надменно и бесцеремонно. Пыну было стыдно и неловко за Цю. Он постарался вмешаться в их разговор и предложил начать с народных песен под общую выпивку. Поднял глаза к небу, кашлянул раз-другой и запел про фуфынского молодца. Весело смеялись.

- Ваш покорнейший слуга, - сказал гость, - напевать не мастер, так что нечем отблагодарить, как говорится, за «Солнечную весну». Нельзя ли нанять вместо меня кого-нибудь?

- Как прикажете, - сказал Пын.

- А что, у вас в Лайе нет ли какой-либо известной певицы?

- Нет, не имеется, - отвечал Пын.

Гость погрузился в молчание и так сидел довольно долго. Потом обратился к мальчику.

- Вот что, - сказал он, - я только что позвал кой-кого... Там, за воротами... Проводи-ка сюда

Мальчик вышел и действительно увидел какую-то девицу, прохаживающуюся перед дверями дома. Мальчик поманил ее и привел к гостям. Ей было лет дважды восемь, может быть, несколько больше... Настоящая бессмертная фея наяву!

Пын был совершенно ошеломлен... Усадил ее... На ней была ивово-желтая накидочка, и запах ее духов сразу же наводнил все углы.

- Ну что, - спросил ее участливо гость, - очень трудно небось было бежать за тысячу ли?

- Как же, как же, - с улыбкой сказала дева.

Пын был весь удивление и стал было ее расспрашивать, но гость уже обратился к нему.

- Очень жаль, - сказал он, - что в ваших местах здесь нет красавиц... Я вот и позвал ее сюда с лодки, плывший по Западному озеру!.. Вот, милая, вы сейчас только что в своей лодке пели про легкомысленного молодца, - обратился он к деве. - Это очень мило! Пожалуйста, спойте нам это еще раз!

И дева запела:

Человек без страсти, чувства и любви,
Ты повел уж коня мыть на весенний прудок...
Вот уж голос твой томительно далек...
Конь твой ржет, но он не виден даже мне!
А над Цзяном свод небес так чист, высок,
И в горах так слабо светит лунный рог!

Ты тряхнул головой - нет, не вернешься ко мне,
На дворе ж поутру белым белеет восток.
Не ропщу, не виню долгой разлуки года,
Горько лишь знать; счастья короток часок.
Где ты будешь ночевать, скажи, дружок?
Не лети, как по ветру ивовый пушок!
Даже если не быть знатным маркизом тебе,
Никогда не ходи в дом, где
Линьцзюнский цветок!

Гость достал из чулка яшмовую флейту и дул в такт ее пению. Кончилась песня - умолкла флейта.

Пын был вне себя от изумления, сидел и беспрерывно хвалил.

- От Западного озера до нас разве одна тысяча ли? И вдруг вы что-то крикнули - а приглашенная уже здесь! Уж не бессмертный ли вы волшебник?

Ну, о бессмертном смею ли я и говорить, - ответил гость. - Просто я, знаете, смотрю на десятки тысяч ли,как на свой двор! А вот что, господа: сегодня вечером на Западном озере воздух и луна великолепны, как никогда. Нельзя, право, чтоб нам туда не заглянуть! Могли ли бы вы пойти со мной погулять?

Пын согласился, желая внимательнее присмотреться к причудам гостя.

- Очень буду рад, - сказал он.

- В лодке? На коне? - спросил гость.

Пын подумал и решил, что в лодке будет интереснее.

- Хотелось бы в лодке,- ответил он.

- Здесь у вас, - сказал гость, - скричать лодку будет, пожалуй, далековато. А вот на Небесной Реке - там, наверное, должен быть перевозчик! С этими словами он помахал рукой кому-то в воздухе.

- Лодка, сюда! - крикнул он. - Эй, лодка, сюда! Мы хотим ехать на Западное озеро... За платой не постоим!..

Не прошло и мгновенья, как из пространства слетела к ним ярко расписанная ладья. Ее окружали со всех сторон пары-тучи. Все влезли в ладью и видят, что в ней стоит человек с коротким веслом в руках, а к веслу плотными рядами приткнуты длинные перья, так что оно с виду напоминает перовой веер.

Человек взмахнул веслом - и чистый ветерок загудел вокруг них, а ладья стала плавно вздыматься и уноситься в выси туч. Она плыла по направлению к югу - мчалась, как стрела.

Миг - и она уже опустилась на воду. В лодке слышно было лишь нытье скрипок и флейт; в уши вонзались звуки поющих. Вышли, стали смотреть. Луна отпечаталась в волнах, одетых туманом, от гуляющих озеро - словно людная улица

Рулевой перестал двигать веслом, предоставив теперь лодке плыть самой. Всмотрелись пристальней - и впрямь это было Западное озеро.

Тогда гость прошел на корму, достал оттуда диковинные яства и чудесное вино и, весь в радостном возбуждении, стал перед гостями пить.

Вскоре затем к ним стала медленно подходить ладья с высоким корпусом, подошла и поплыла рядом с их ладьей. Взглянули в ее окно: там сидело двое или трое каких-то людей, которые играли за столом в шахматы и раскатисто хохотали.

Гость взмахнул чаркой и сказал, подав ее деве:

- Это втяни! Милую я провожаю!

Пока дева пила, Пын, весь в любовном томлении, ходил возле нее взад и вперед, охваченный одной лишь страшащей его мыслью, что она уйдет. Он тронул ее ногой, и дева косою волною очей послала ему взгляд, от которого Пын взволновался страстью еще пуще прежнего. Он требовал назначить срок следующему свиданию.

- Если вы любите меня, - сказала дева, - вы только спросите и назовите имя Цзюань Нян... Не найдется меня не знающих!

Гость сейчас же взял у Пына шелковый платок и передал его деве.

- Вот я за вас назначу срок, - сказал гость. - Пусть это будет через три года!

С этими словами он поднялся с места, посадил деву к себе на ладонь и произнес:

- О фея! О фея!

И сейчас же ухватился за окно соседней ладьи и втолкнул в него деву. Отверстие окна было всего в несколько дюймов, так что дева продвигалась, распластавшись и извиваясь, как змея, но не чувствовалось, чтобы ей было узко.

И вдруг с соседней ладьи послышался голос:

- А, Цзюань Нян пробудилась!

И сейчас же лодка заработала веслами и отплыла. Затем уже издали было видно, как она дошла до берега и остановилась. Видно было также, как люди вышли из лодки нестройной толпой и исчезли.

Настроение у плывших сразу упало, и Пын стал говорить со своим гостем о том, что ему хотелось бы выйти на берег и вместе с ним посмотреть, как там и что.

Только что они стали это обсуждать, как ладья сама собой уже причалила. Вышли из лодки и резвым шагом стали от нее уходить.

Пыну показалось, что он прошел уже ли с чем-то, как вдруг подошел отставший гость. Он подвел к Пыну коня и дал ему держать его, а сам сейчас же опять ушел.

- Подождите, - сказал он, - я займу еще пару коней и приду опять.

Прошло порядочное время, а он все не появлялся. Прохожие стали уже редеть. Пын взглянул на небо: косая луна уже катилась к западу, и цвет неба шел к утренней заре.

Куда пошел Цю, ему было неизвестно. Он держал коня и ходил с ним взад и вперед, не имея определенного решения: не то двигаться дальше, не то идти назад. И так, с поводьями в руках, он дошел до места, где причалила ладья, но и сама ладья и гость уже исчезли.

Пын подумал теперь, что в его поясном мешке совершенно пусто, и при этой мысли ему стало еще тоскливее. А небо уже сильно светлело, и при свете утра он увидел, что на коне лежит небольшой кошелек с накладным узором. Посмотрел, что в нем, и нашел там лана три-четыре. Купил себе поесть и стал терпеливо ждать.

Пын не заметил, как дело уже подошло к полудню. Тогда он решил, что, пожалуй, лучше всего будет пока что разузнать о Цзюань Нян, а там уже потихоньку можно будет собрать сведения о Цю. Решив так, стал спрашивать, называя всем имя Цзюань Нян, но таковое было никому неизвестно. Настроение у него стало еще хуже, безрадостнее...

На следующий день он поехал дальше. Конь был смирный, хороший. На его счастье, он не хромал и не слабел, но вернулся Пын домой только через полмесяца.

Когда все трое сели в ладью и поднялись в воздух, мальчик, прислуживавший в кабинете Пына, пришел в дом, где жила семья, и доложил, что барин исчез, как ангел. В семье стали плакать и причитать: думали, что он уже не вернется. И вдруг Пын привязал коня и входит в дом... Семья была радостно поражена, столпилась вокруг него, принялась расспрашивать, и наконец-то Пын рассказал им подробно о всей этой приключившейся с ним небывальщине.

Однако, рассказывая, он подумал, что ведь он вернулся-то в свое село и к своим колодцам один. А вдруг да семья Цю начнет дознаваться, как это так случилось! Ему стало при одной этой мысли страшно, и он запретил своим домашним что-либо распространять.

Во время рассказа Пын упомянул и том, как у него появился конь. Публика гуртом повалила в конюшню посмотреть на коня, подарок святого чародея. Пришли - а конь вдруг куда-то исчез. Остался только Цю. Он был привязан к яслям соломенною крутенкой.

В крайнем изумлении от этого зрелища побежали к Пыну, зовя его выйти посмотреть. И Пын увидел, что Цю стоит, опустив голову в колоду, с лицом, мертвым, как пепел. Пын задал ему вопрос, тот не ответил, и только глаза его то открывались, то закрывались. Больше ничего...

Пын совершенно не мог вынести этого зрелища, отвязал Цю и положил его на кровать. А Цю лежал, словно лишившись и души и дыханья. Стали вливать ему в рот суп, вино - он понемногу уже мог глотать... Наконец, среди ночи начал слегка оживать, и вдруг остро захотел на двор. Пошли с ним, поддерживая и помогая; он положил там несколько кусков конского кала...

Покормили его еще, попоили, и, наконец, он смог говорить. Пын подошел к кровати и стал его подробно расспрашивать.

- Как только мы сошли с ладьи, - рассказывал Цю, - этот самый человек отвел меня поговорить с ним. Мы пришли в какое-то совершенно безлюдное место, и он в шутку хлопнул меня по затылку. И вдруг я потерял сознание, почувствовал томление и свалился с ног. Полежав так ничком, через некоторое время я очнулся, оглянул себя: а я, оказывается, уже стал лошадью. Я все ясно понимал, только не мог говорить... Эта, знаете, история - большое для меня унижение, стыд и срам... В самом деле, нельзя, скажу я вам, доводить об этом до сведения моей семьи... Умоляю вас - не выдавайте меня!

Пын обещал. Велел заложить повозку с верховым и быстро поехал провожать его домой.

С этих пор Пын так и не мог забыть своего чувства к Цзюань Нян. И вот прошло еще три года. Воспользовавшись тем, что муж сестры служил в Янчжоу, он направился туда навестить их. В этом городе жил один человек из известной семьи, некий Лян, знакомый с Пынами. Как-то раз он дал обед и пригласил Пына с ним выпить.

За столом появилось несколько гетер - певиц... Все они подходили и почтительно представлялись гостям. Лян спросил, куда делась Цзюань Нян. Слуги доложили, что она больна. Хозяин разгневался.

- Эта девчонка, - кричал он, - зазналась, цену сама себе вздувает!.. Веревкой связать ее и сюда привести!

Пын, услыхав имя Цзюань Нян, поразился этим и спросил, кто она такая.

- А это - веселая дама, - сказал хозяин, - певичка. Но она, скажу вам, первая во всем Гуанлине. Теперь, изволите ли видеть, у нее завелась кое-какая известность, - так, не угодно ли, сейчас уж и зазналась, сейчас уж и неприлично себя ведет!

Пын решил, что совпадение имени в данных обстоятельствах совершенно случайно. Тем не менее сердце стучало, и его охватило нетерпение: страстно захотелось хоть раз на нее взглянуть.

Вскоре пришла и Цзюань Нян. Хозяин обеда принялся ее отчитывать и журить. Пын внимательно ее рассматривал: так и есть, она самая - та, которую он видел тогда в средине осени.

- Она, знаете, мне давно знакома, - сказал Пын хозяину. - Сделайте мне одолжение, простите ее!

Цзюань Нян тоже пристально посмотрела на Пына и, повидимому, тоже была поражена.

Лян не нашел времени во все это вникать, а просто велел всем сейчас же взяться за чарки и действовать.

- А помните ли вы еще, - спросил Пын, - песню про беспутного молодца или уже забыли?

Цзюань Нян все больше и больше пугалась. Устремила на Пына глаза и только по прошествии некоторого времени стала петь известную уже Пыну песню. А он слушал этот голос - и он так живо ему напомнил ту осень!

С вином покончили, и хозяин велел ей услужить гостю в спальне. Пын схватил ее за руку и сказал:

- Неужели ж наконец-то сегодня происходит наше свиданье, условленное три года тому назад? Цзюань Нян принялась рассказывать.

- Как-то давно, - говорила она, - я с некоторыми людьми плыла по Западному озеру. Не выпила я и несколько чарок, как вдруг словно опьянела, и в этом смутном состоянии кем-то была взята под руку и поставлена среди деревни. Вышел мальчик, ввел меня в дом, где за столом сидело трое гостей... Так вы, сударь, один из них, не правда ли? Затем мы сели в ладью и прибыли на Западное озеро. Там меня через окно вернули обратно. Меня вы нежно-нежно держали за руку... А я потом все время силилась это вспомнить, но говорила себе, что это только сон. Но, между прочим, шелковый платочек явно был при мне, и я, знаете, его все время берегу, как говорится, за десятью прокладками!

Пын рассказал ей в свою очередь, как было дело, и оба от удивления только и делали, что вздыхали. Цзюань Нян припала к его груди и зарыдала.

- Святой чародей, - говорила она, - был нам милым сватом. О сударь, не смотрите на меня, как на вихревую пыль, которую можно только бросить, и не переставайте помнить о женщине, живущей в море скорбей и мук!

- Ни на один день, - отвечал ей Пын, - у меня из сердца не уходило то, что было сказано и условлено тогда в ладье. Если бы ты, милочка, только захотела, то я не пожалел бы для тебя потоком опорожнить мошну, даже коня продал бы!

На следующий день он довел все до сведения Ляна, занял деньги у своего служилого родственника и за тысячу лан вымарал имя Цзюань Нян из списков гетер. Забрал с собой и приехал с ней домой.

Как-то они зашли с нею в его загородный дом. Там она все еще могла узнать, где они в тот год пили.

 

Писавший эту странную историю скажет так: Лошадь - и вдруг человек! Надо полагать, что и человек-то был... лошадь!

Да если б он и был настоящей лошадью, было бы, право, жаль, что он не человек!

Подумать только, что и лев, и слон, и журавль, и пын - все терпят от плетки и палки... Можно ли сказать, что божественный человек не обошелся с ним еще милостиво и любовно?

Назначить срок в три года... Тоже своеобразная, как говорят, «переправа через море страданий»!